hvrenja

Каждый слово, произнесенное, хочется подверагнуть рассмотрению с самых разных сторон, здесь, в стенах бывшего завода, а ныне музея, люди, развернувшие последние события, что никак не способны закончиться, рассказывают и рассказывают о неодинаковости этого мира, в его действительности и его отображении. Я поверить не могу, в то что я слышу - мы разбудили таких демонов, а они, оказались не за нас. Насилие  это одно, а жестокость - это другое. Есть ли сепараттситы, есть ли правый сектор, есть ли всему этому, логически обоснованый конец, и каковы наконец, инструменты, способные ввести ситуацию в какое-либо управляемое русло. Не знаю на какой вопрос, может быть именно на предыдущий, я записываю себе замечание: как вариант – социализация медиа, впрочем, это неправильно – медиа вполне социализированы, или, социализованы, все-таки? Или не вполне? Или, что есть, медиа? - Посредник? Но между кем и кем, выступает посредником медиа? Ответ не плох. Медиа в данной постмодернистской войне, вооб...

Я все ее никак не дочитаю, хотя, читать все же проще чем переводить Общество предлагает множество ярлыков для людей, которые плывут против течения. Но эти люди, на так называемой периферии, - те, кто действительно приносят перемены. Без бунтарей, смутьянов, недовольных, или, какой бы ярлык мы не выбрали для применения, культура оставалась бы статичной. Оглянитесь по миру на культуры, которые давили самовыражение – их сопротивление переменам оставило их застрявшими в 19м столетии. И пока многие  в нашей нации хулят тех, кто отклоняется от существующего положения вещей, это люди, которые создали свой собственный путь, который создал Соединенные Штаты. Наши основатели отвергли монархию, чья власть происходила из наследия. Понятие республики людей, из людей, и для людей разнесло вдребезги  старую парадигму. Новая республика, Соединенные Штаты Америки, утвердила свободу как основной принцип человеческого опыта.  Независимость в С.Ш. гарантирует личности право говорить...

Метафоризация, что давалась раньше с трудом, теперь не стоит никаких усилий, все, абослютно все не является самим собой и является всем чем угодно. Как давно это было? на что похож этот закат? Раньше закат не напоминал ничего, он был самим собой, единственным и неповторимым закатом солнца, в конце дня, где-то далеко на равнине, которая далеко просматривается с горы, которая теперь сама, находится где-то далеко и во времени и в пространстве. А теперь ядерный комар масляного пятна на мокром асфальте, словно увеличенный сложной системой просветленных пленок микроскопа, отражающихся в просветляющих пленках стекла камеры телефона. Игра в классики до девяти, нарисованная детьми на асфальте - почему именно так выглядит их система исчисления, кто и что способен подсчитать и оценить теперь, оценить нить, тонкую нить реальности происходящего, когда все состоит из эмоций еще не существующих нигде, кроме собственного пространства, потому что тем временем пространство весны, где, зависнув на секу...

Половина пятого утра и выстрелы  где-то на ставке, где-то со стороны ставка доносятся выстрелы, жестко и громко. Слабый дождь и весенний запах и тяжелый вбивающий в землю стук уходящего поезда. Жизнь никогда не казалась чем-то таким, что происходит именно в это мгновение, наполненное эхом отзвучавших выстрелов, эхом ушедшего поезда, запахом только что прошедшего дождя. Выстрелы повторяются. Мокрый асфальт в свете фонарей блестит черным, блестит оранжевым и золотым, одинокая машина оставляет специфический глухой звук мокрых покрышек. И снова выстрелы. Снова  глухой шелест шин машины на мосту, запах настающей весны, чувство неразрывности с происходящим моментом. Птицы, запевшие перед рассветом на разные голоса, под уже светлеющим небом, - скоро придет рассвет, - как много вдруг разных птиц способно различить ухо. Чуть прохладный ветер со следами влаги, светлеющее небо над все еще спящим городом, тишина и едва слышимый, доносимый из далека лай собаки. Фонари на мосту гаснут, то...

О, жизнь, что рассыпана в этом воздухе, что розлита в этом тонком воздухе, которая есть одно единственное мгновение, которое длится и длится и никогда не заканчивается, дай нам сил не выходить из этого мгновения, пусть оно длится и длится, и свет, что ты посылаешь нам с небес, пускай проникает в нас всецело, проникает в каждую клетку тела и каждую кость и каждую каплю воды и каждый наш вздох, пусть будет тобою наполнен.

В тысяча девятсот двадцатом он был в Париже (его невидящий глаз удержал его вне армии), все так же бранясь, все так же  продолжая носить свою визитку, кланяясь, ища, с быстрыми маятниковыми движениями,верных вещей которым отдавал дань: правильная улица, правильное кафе, правильное здание, правильный вид. В ресторанах он слегка кланялся каждому кто выглядел так как если бы был "кем-то", изгибаясь так незаметно, что удивленный человек должен был думать, что он просто подбирает свой живот. Его комнаты были сняты потому, что Бурбон был уведен из них на смерть. Он держал камердинера и кухарку; первого потому, что тот выглядел как Людовик Четырнадцатый, другую потому что напоминала Королеву Викторию, Викторию из другого материала подешевле, урезанную до кошелька бедняка. В своих поисках частной Человеческой Комедии Феликс исходил из странностей. Сведущий в указах и законах, народных преданиях и ересях, дегустатор редких вин, листатель редчайших книг и баек-выдумок с...

В начале 1880, не смотря на сильно обоснованные подозрения что до целесообразности увековечивания той расы, что имела санкцию Бога и неодобрение людей, Хедвиг Волькбейн, Венская женщина великой крепости и военной красоты, лежа на задрапированной насыщенным ярким красным постели, под пологом с тиснеными развевающимися крыльями Дома Габсбургов, пуховом одеяле с конвертом сатина на нем, в массивных и потускневших золотых нитях, зажатых в руках Волькбейн - давала жизнь, в возрасте сорока пяти, единственному ребенку, сыну, через семь дней после того как ее врач предсказал что она разрешится. Вспахивая это поле, которое тряслось под цокот лошадей на улице внизу, с дюжинным великолепием генерала салютующего флагу, она назвала его Феликс, вытолкнула его из себя, и умерла. Отец ребенка ушел шестью месяцами ранее, жертва лихорадки. Гвидо Волькбейн, Еврей итальянского происхождения, был одновременно гурме и денди, никогда не появлявшийся на публике без ленты некоего не вполне ясного знака...